Неточные совпадения
Но отчего же так? Ведь она госпожа Обломова, помещица; она могла бы жить отдельно, независимо, ни в ком и ни в чем не нуждаясь? Что ж могло заставить ее взять на себя обузу чужого хозяйства, хлопот о чужих детях, обо всех этих мелочах, на которые женщина обрекает себя или по влечению любви, по
святому долгу семейных уз, или из-за куска насущного хлеба? Где же Захар, Анисья, ее слуги по всем правам? Где, наконец, живой залог, оставленный ей
мужем, маленький Андрюша? Где ее дети от прежнего
мужа?
И русский народ в своей религиозной жизни возлагается на
святых, на старцев, на
мужей, в отношении к которым подобает лишь преклонение, как перед иконой.
Однако оно становится уделом
мужей святых и духоносных уже в этом веке.
Муж, когда он находится в путешествии, то он не один, ибо имеет женой Шехину; а когда возвращается домой, то должен иметь общение с женой, причем для этого «благого дела» Шехина посылает самые
святые души.
Раньше она как-то индифферентно относилась к этим двум половинам, но теперь их смысл для нее выяснился вполне: Марья Степановна и не думала смиряться, чтобы по крайней мерс дойти до кабинета больного
мужа, — напротив, она, кажется, никогда еще не блюла с такой щепетильностью
святую отчужденность своей половины, как именно теперь.
— Именно они
святые угодники, — сказала Марья Ивановна. — Великой ценой искуплены они Богу и агнцу. Все мы
святые праведные, нет между нами ни большого, ни малого, все едино в Христе. Ни
муж, ни жена, ни раб, ни господин, ни богатый, ни убогий, ни знатный, ни нищий — не разнятся в сионской горнице. Все равны, все равно святы и праведны.
Настала
Святая неделя, и в последние ее дни Патап Максимыч получил письмо от Махмета Субханкулова. Тут вышла остановка в поездке на Низ. Дуня и сама не решалась ехать так далеко и
мужа не отпускала без себя на пароход — хотелось ей прежде повидаться с незнакомым еще ей дядей.
— Бабочка молодая, — говорили кругом, — а
муж какой-то шалый да ротозей. Смотрит по верхам, а что под носом делается, не видит. Чем бы первое время после свадьбы посидеть дома да в кругу близких повеселить молодую жену, а он в Москву ее повез, со студентами стал сводить. Городят студенты промеж себя чепуху, а она сидит, глазами хлопает. Домой воротился, и дома опять чепуху понес. «
Святая» да «чистая» — только и слов, а ей на эти слова плюнуть да растереть. Ну, натурально, молодка взбеленилась.
— Таковую дней долготу даровал ему Господь, чтоб успел замолить он кровавые грехи свои, — набожно сказала мать Таисея. — Говорили по народу, что покойный твой прадедушка, хоть и был
муж кровей, но от юности
святую милостыню возлюбил и, будучи в разбое и после того живучи в Казани, не переставал ее творить.
— «И рече преподобный Памва ученику своему, — нараспев стала Таифа читать, — се убо глаголю, чадо, яко приидут дние, внегда расказят иноцы книги, загладят отеческая жития и преподобных
мужей предания, пишущие тропари́ и еллинская писания. Сего ради отцы реша: «Не пишите доброю грамотою, в пустыне живущие, словес на кожаных хартиях, хочет бо последний род загладити жития
святых отец и писати по своему хотению».
— Попомни хоть то, над чем зубы-то скалишь? — продолжала
мужа началить Аксинья Захаровна. — Домы Божии,
святые обители хотят разорить, а ему шутки да смехи… Образумься!.. Побойся Бога-то!.. До того обмиршился, что ничем не лучше татарина стал… Нечего рыло-то воротить, правду говорю. О душе-то хоть маленько подумал бы. Да.
— Как же будет у нас? — продолжал Патап Максимыч. — Благословляй, что ли, свят
муж, к ловцам посылать?.. Рыбешка здесь редкостная, янтарь янтарем… Ну, Яким Прохорыч, так уж и быть, опоганимся, да вплоть до
Святой и закаемся… Право же говорю, дорожным людям пост разрешается… Хоть Манефу спроси… На что мастерица посты разбирать, и та в пути разрешает.
— Вашими
святыми молитвами, — отвечали зараз и
муж и жена. — Как ваше спасение, матушка?
— Иисус, Мария,
святой Иосиф… Вот беда… И
мужа нет дома.
Старшею феею, по званию, состоянию и общественному положению, была маркиза де Бараль. У нее был соединенный герб. В одной стороне щита были изображены колчан со стрелами и накрест татарская нагайка, а в другой вертел. Первая половина щита свидетельствовала о какой-то услуге, оказанной предком маркизы, казанским татарином Маймуловым, отцу Ивана IV, а вторая должна была символически напоминать, что какой-то предок маркизиного
мужа накормил сбившегося с дороги короля Людовика
Святого.
— Довольно! — сказала она драматическим тоном. — Вы добились, чего хотели. Я ненавижу вас! Надеюсь, что с этого дня вы прекратите посещения нашего дома, где вас принимали, как родного, кормили и поили вас, но вы оказались таким негодяем. Как я жалею, что не могу открыть всего
мужу. Это
святой человек, я молюсь на него, и открыть ему все — значило бы убить его. Но поверьте, он сумел бы отомстить за оскорбленную беззащитную женщину.
— Может быть, но я не понимаю любви к двоим.
Муж мой, сверх всего другого, одной своей беспредельной любовью стяжал огромные,
святые права на мою любовь.
Фраза, полная всепрощающей христианской любви и кротости, по отношению к ее
мужу, сказанная Натальей Федоровной Аракчеевой Николаю Павловичу Зарудину в церкви
святого Лазаря: «Ведь я не могу винить и его, всякая другая на моем месте могла быть счастлива, но только не я, да ведь он совсем и не знал меня», — была совершенно справедлива.
Заходившие сюда бабы всегда завидовали Таисье и, покачивая головами, твердили: «Хоть бы денек пожить эк-ту, Таисьюшка: сама ты большая, сама маленькая…» Да и как было не завидовать бабам
святой душеньке, когда дома у них дым коромыслом стоял: одну ребята одолели, у другой
муж на руку больно скор, у третьей сиротство или смута какая, — мало ли напастей у мирского человека, особенно у бабы?
Она с ужасом даже додумалась, что ею руководит не одна жалость к нему как к человеку вообще, и поймала себя на ревнивом чувстве к Наде Алфимовой: ей стало казаться, что она могла бы вернее сделать графа Вельского счастливым
мужем, чем эта «
святая».
«Итак, меня связала теперь с
мужем новая неразрывная и
святая связь!» — думала она.
Изменилась Анна Филатьевна даже за тот сравнительно короткий промежуток времени, который промчался с тех пор, как она раздала последние заложенные у ее
мужа вещи и решила продать дом, а затем уже и пуститься в странствование по
святым местам.
Неженатый заботится о господнем, как угодить господу; а женатый заботится о мирском, как угодить жене. Есть разность между замужнею и девицею: незамужняя заботится о господнем, как угодить господу, чтобы быть
святой и телом и духом; а замужняя заботится о мирском, как угодить
мужу.
А угодник и наименовал того попика, что за пьянство места лишен, и сам удалился; а владыко проснулись и думают: «К чему это причесть; простой это сон, или мечтание, или духоводительное видение?» И стали они размышлять и, как
муж ума во всем свете именитого, находят, что это простой сон, потому что статочное ли дело, что
святой Сергий, постник и доброго, строгого жития блюститель, ходатайствовал об иерее слабом, творящем житие с небрежением.
Но они уж очень заручились и зазнались: Бодростина из Парижа в Петербург
святою приехала: Даниила пророка вызывает к себе;
муж ее чуть в Сибирь не угодил, и в этой
святой да в Горданове своих спасителей видит, а Горданов…
К великому скандалу трех посетителей англичан, Елена хохотала до слез над
святым Марком Тинторетта, прыгающим с неба, как лягушка в воду, для спасения истязаемого раба; с своей стороны, Инсаров пришел в восторг от спины и икр того энергичного
мужа в зеленой хламиде, который стоит на первом плане тициановского Вознесения и воздымает руки вослед Мадонны; зато сама Мадонна — прекрасная, сильная женщина, спокойно и величественно стремящаяся в лоно Бога-отца, — поразила и Инсарова и Елену; понравилась им также строгая и
святая картина старика Чима да Конельяно.
Укрепившись причащением
святых тайн, она с спокойною душой утешала
мужа и мать, детей благословила, простилась с друзьями.
Тогда, раздав свое имение бедным, она надела на себя одежду своего
мужа и под его именем странствовала сорок пять лет, изредка проживая на Петербургской стороне, в приходе
святого апостола Матфея, где одна улица называлась ее именем.
Ксения Григорьевна была жена придворного певчего Андрея Петрова, состоявшего в чине полковника. Она в молодых летах осталась вдовою и, раздав все имение бедным, надела на себя одежду своего
мужа и под его именем странствовала сорок пять лет, изредка проживая на Петербургской стороне, в приходе
святого апостола Матвея, где одна улица называлась ее именем.
В церкви произошло нечто вроде публичного покаяния;
муж и жена обливались слезами, священник прочитал им разрешительную молитву и вслед за тем отслужил литургию, во время которой покаявшиеся причащались
Святой Тайне. Мир опять восстановился, только внешний.
Варвара Ивановна была с Александром Васильевичем в Таганроге, в крепости
святого Димитрия, в Астрахани, в Полтаве, в Крыму — везде, где Суворов мог доставить ей некоторую оседлость и необходимейшие удобства. Не было ее лишь в Турции и в Заволжье, во время погони за Пугачевым, но ни тут, ни там ей и не могло быть места при
муже.
Впереди всей рати понизовской ехал верховный вождь, князь Дмитрий Михайлович Пожарский: на величественном и вместе кротком челе сего знаменитого
мужа и в его небесно-голубых очах, устремленных на
святые соборные храмы, сияла неизъяснимая радость; по правую его руку на лихом закубанском коне гарцевал удалой князь Дмитрий Мамстрюкович Черкасский; с левой стороны ехали: князь Дмитрий Петрович Пожарский-Лопата, боярин Мансуров, Образцов, гражданин Минин, Милославский и прочие начальники.
Да! смейтесь надо мной вы, все глупцы земные,
Беспечные, но жалкие
мужья.
Которых некогда обманывал и я,
Которые меж тем живете, как
святыеВ раю… увы!.. но ты мой рай,
Небесный и земной… прощай!..
Прощай, я знаю всё.
Дарья Николаевна родила своему
мужу второго сына, названного при
святой молитве Николаем, и встреченного с тем же, если не с большим, равнодушием, как и первенец, и отцом, и матерью.
Она довольно побилась со своим
мужем, определяя и перемещая его с места на место, и, наконец, произведя на свет Викториночку, бросила супруга в его хуторном тетеречнике и перевезла весь свой приплод в ближайший губернский город, где в то
святое и приснопамятное время содержал винный откуп человек, известный некогда своим богатством, а ныне — позором и бесславием своих детей.
—
Святая, с полочки снята. Куда же мне против вас, мамочка моя. Вы, одно слово, — богиня! Мне перед вами немножко совестно было в ту субботу, а перед теми барынями, что же!.. Они грешат-то больше нас, грешных. У них ведь
мужья есть. И то сказать: мужья-то вахлаки!
— Это ужасно, ужасно, дорогая! Но нет худа без добра. Ваш
муж был, вероятно, дивный, чудный,
святой человек, а такие на небе нужнее, чем на земле.
Я б хотел пред
святым предвечным храмом
мужем вам быть: так тогда я, хоть завсегда млаже себя перед вами считая, все-таки мог бы по крайности публично всем обличить, сколь я у своей жены почтением своим к ней заслуживаю…
— На ангела, на ангела, а не на человека! — перебила Ида. — Человека мало, чтобы спасти ее. Ангел! Ангел! — продолжала она, качая головою, — слети же в самом деле раз еще на землю; вселися в душу
мужа, с которым связана жена, достойная любви, без сил любить его любовью, и покажи, что может сделать этот бедный человек, когда в его душе живут не демоны страстей, а ты,
святой посланник неба?
По древнему обычаю, он испытывает силы в кулачной борьбе и заговаривает свои силы: «Стану я, раб божий, благословясь, пойду перекрестясь из избы в двери, из ворот в ворота, в чистое поле в восток, в восточную сторону, к окияну-морю, и на том
святом окияне-море стоит стар мастер,
муж святого окияна-моря, сырой дуб креповастый; и рубит тот старый мастер
муж своим булатным топором сырой дуб, и как с того сырого дуба щепа летит, такожде бы и от меня (имярек) валился на сыру землю борец, добрый молодец, по всякий день и по всякий час.
Городулин.
Святую истину. Жена этого купца просила у нее приворотного зелья для
мужа, чтобы больше любил; ну, и сварили зелье по всем правилам, на мадере; только одно забыли — спросить дозволение медицинской управы.
Следующей весной я был
мужем Лины — счастливейшим и недостойным
мужем самой
святой и самой высокой женщины, какую Бог послал на землю, чтобы осчастливить лучшего человека.
Такой хороший
муж, двое детей… принадлежит к порядочному кругу, корчит всегда из себя
святую и — вдруг, можешь себе представить…
Она с некоторых пор стала опускать их, чего раньше не делала, а Гришка, видя это, зловеще хмурил брови и тихонько скрипел зубами. Но, тайком от
мужа, она пока ещё ходила к гадалкам и знахаркам, принося от них наговорные корешки и угли. А когда всё это не помогло, она отслужила молебен
святому великомученику Вонифатию, помогающему от запоя, и во всё время молебна, стоя на коленях, горячо плакала, беззвучно двигая дрожащими губами.
— Это, Нина, мое credo! [кредо (лат.).] Больше нам нечего возвращаться к нему… Рано или поздно ты поймешь своего
мужа… голова у тебя до сих пор колобродит — вот беда! Ты все еще не решаешься бросить твою бесплодную игру в какую-то оппозицию… И ты только высушишь себя… Женщина должна жить сердцем… Как будто у тебя нет самых
святых интересов?.. Наши дети?.. Добро без фраз и тенденциозности?.. Чем твой
муж будет влиятельнее, тем больше средств делать такое добро.
По крайней мере, она сохранит незапятнанной свою"
святая святых". И тогда только выступит из этой пассивной роли, когда личность
мужа совсем погибнет, на ее оценку.
— Так зачем же ты говоришь, что хочешь от меня бесед для своего научения? Какие научения могу дать я, дрянной скоморох, тебе,
мужу, имевшему силу рассуждать о боге и о людях в
святом безмолвии пустыни? Господь меня не лишил совсем святейшего дара своего — разума, и я знаю разницу, какая есть между мною и тобою. Не оскорбляй же меня, старик, позволь мне омыть твои ноги и почивай на моей постели.
Стыдом это в моих глазах все это дело покрыло, и не захотел я этого крестителя видеть и слышать о нем, а повернул назад к городу с решимостью сесть в своем монастыре за книги, без коих монаху в праздномыслии — смертная гибель, а в промежутках времени смирно стричь ставленников, да дьячих с
мужьями мирить; но за
святое дело, которое всвяте совершать нельзя кое-как, лучше совсем не трогаться — «не давать безумия богу».
Про заслуги же
святой крови или про другие тайны веры еще труднее говорить, а строить им какую-нибудь богословскую систему или просто слово молвить о рождении без
мужа, от девы, — и думать нечего: они или ничего не поймут, и это самое лучшее, а то, пожалуй, еще прямо в глаза расхохочутся.
О, этот был без спору
муж святой;
Конечно, он причислен к лику?